Ueber ewiger Ruhe

19:14 

Мотивы “Танца смерти” у Томаса Манна

The Highgate Vampire
La douleur passe, la beauté reste (с) Pierre-Auguste Renoir

Сергей Слепухин
Немцы любят смерть. Посмотрите на их литературу, в сущности, они только ее и любят.
Жорж Клемансо


Мне довелось приплыть в Венецию тем же маршрутом, что и писателю Густаву фон Ашенбаху, то есть морем из Полы, нынешней Пулы. Позже, когда я читал новеллу Томаса Манна, то пытался оживить в памяти поездку, испытывая к деталям повествования двойной интерес. Впрочем, очень скоро меня больше стали занимать вовсе не адриатические пейзажи, а “призрачно странные фигуры”, попадавшиеся немецкому профессору на пути в город святого Марка. Горбун, учтиво скалящий зубы. Матрос с козлиной бородкой, в шапке набекрень и с огрызком сигары в углу рта. “Поддельный юноша” в щегольском пестром платье: каркающий голос, мерзкие гримасы, пошлые ужимки. Суровый гондольер с неприятной и даже свирепой физиономией. Страшные, жуткие, мрачные, кошмарные персонажи, для которых существует особое, довольно редкое, но очень емкое слово - макабрические!
В рассказе за день до смерти Ашенбаха появляется капелла странствующих музыкантов: мандолина, гитара, гармонь и пискливая скрипка. Начинается отвратительный концерт. “...Подлинно талантливым актером и премьером труппы выказал себя гитарист, обладатель так называемого комического баритона; почти безголосый, он отличался удивительным мимическим даром и большой экспрессией. Не выпуская из рук инструмента, он то и дело отрывался от остальных и подбегал к рампе, чтобы в награду за свои веселые дурачества услышать снисходительный смех”. Полуграбитель, полукомедиант - выразительные мимика и пластика, трагизм, смешанный с пошлостью; лукавое подмигивание, касание кончиком языка уголков рта, двусмысленное кривляние, обход “чистой публики” по кругу. Вот он, угодливо извиваясь, обнажая в раболепно-коварной усмешке свои крупные зубы, приступает к заключительному сольному номеру - исполнению бесстыдной песни на непонятном диалекте, сопровождаемой издевательским рефреном-гоготом, буйством и непристойной жестикуляцией. “Колени у него подгибались, он хлопал себя по ляжкам, хватался за бока. Он весь трясся, он уже не смеялся, он орал, тыкал пальцем вверх, словно не было на свете ничего комичнее смеющихся господ, там, наверху, и вскоре со смеху покатывались уже все в саду и на террасе, вплоть до официантов и лифтеров”.
Danza macabra, Danza macabra! - всплыло в памяти. Пляска смерти, танец мертвецов. Я закрыл книгу, и навязчивая мысль завладела мной: неужели это та самая фреска в часовне Святой Марии в Скалах в маленьком хорватском Бераме вдохновила Манна на создание “Смерти в Венеции”? Яркая, сочная живопись на стене ушедшего в землю старинного храма. Фреска, написанная во время эпидемии чумы - Черной смерти, как люди издревле называли это страшное бедствие. Людская процессия: папа, кардинал, епископ, король, королева, солдат-калека, голый ребенок, купец, напрасно пытающийся подкупить скелет, несущий косу на плече. Хоровод смерти, увлекающей за собой все живое. Исход, перед которым равны все.
читать дальше

Продолжение в комментариях...

@темы: Тени смерти, Пляска смерти, Изобразительное искусство

URL
Комментарии
2015-01-28 в 19:16 

The Highgate Vampire
La douleur passe, la beauté reste (с) Pierre-Auguste Renoir
Кукольный театр даже снится герою Томаса Манна. Капитан Миклосич, уносит в своей пасти фрау Штер, а прокурор Паравант прокалывает соперника копьем, точно он святой Георгий. Уменьшенные фигурки учительницы и мисс Робинсон летят и садятся на плечи гофрата Беренса, который, подпрыгивая, забирает их и идет прочь, то и дело утирая глаза - то ли из-за пота, то ли из-за смеха.
“У всех этих людей происходит внутри процесс разрушения”, - вскоре после приезда обнаруживает Ганс Касторп. Австрийский аристократ встречает гостя мерзким кашлем, отвратительным клокотаньем, будто он “барахтается в гуще каких-то выделений своего организма”. Когда так кашляют, кажется, “будто видишь человеческое нутро - а там только липкое месиво да слизь...” У обитателей “Волшебной горы” лиловые лица, вялые руки, висящие на уровне груди, как плавники, иссохшие, озябшие пальцы, легкий аромат увядания... Каждый, по признанию Цимсена, “должен протухать, как застоявшаяся вода в яме...” “Хохотунья” Маруся “с маленьким рубином на красивой руке, с апельсинными духами и источенной червем болезни высокой грудью”. Влюбленный в барышню лейтенант с бледными пятнами на серьезном лице, на котором читается жалобная усмешка, уныние, горестное самозабвение. Старая дева из Зибенбюргена, “бедное создание с кладбищенскими розами на щеках”. “Нечестная и грешная бабенка” фрау Малинкрод, чей организм, казалось, весь “отравлен ядами”: кожа, покрытая экземой, мучительный зуд, язвы во рту. Щупленькая девятнадцатилетняя Карен Карстед с гладко причесанными маслянистыми волосами, лихорадочным блеском в робких глазах, болезненным румянцем, гниющими кончиками пальцев, облепленных пластырем, непрерывный кашель, язвы... Фройляйн Леви, у которой кожа цвета слоновой кости, сидит с полузакрытыми глазами, откинувшись на спинку стула, плоские руки на коленях. Могла бы сойти за покойницу, если бы не бурно и равномерно вздымающаяся грудь. Больше всего фрау похожа на восковую фигуру из паноптикума, внутри которой установлен механизм, заставляющий ее дышать.
“Душа без тела - нечто настолько же нечеловеческое и ужасное, как и тело без души, впрочем, первое - редкое исключение, второе - правило. Как правило, тело берет верх над душой, захватывает власть, захватывает все, что есть жизнь, и отвратительно эмансипируется. Человек, ведущий жизнь больного, - только тело, в этом и состоит античеловеческая, унизительная особенность болезни... В большинстве случаев такое тело ничем не лучше трупа...” Эти слова автор вкладывает в уста Сеттембрини, спорящего с Касторпом. Скоро молодой инженер и сам придет к выводу, что “болезнь делает человека гораздо более телесным, в болезни человек становится только телом...” Касторпу станет понятно, с какой целью доктор Краковский занимается в санатории “расчленением души”. Это позволит приблизиться к открытию: путь к смерти лежит через любовь.
Мысль, что суждено умереть внезапно и мучительно, может усилить желание покаяться, но может и заставить броситься на поиски пока еще доступных развлечений. “Danse macabre” сочетает оба желания, во многих отношениях он похож на средневековую мистерию, танец-аллегорию Смерти. “Danse macabre” - это танцы парами, где смерть приглашает танцевать с ней каждого в отдельности. Она неутомимый жиголо.

URL
2015-01-28 в 19:17 

The Highgate Vampire
La douleur passe, la beauté reste (с) Pierre-Auguste Renoir
Memento mori обернулось прямо противоположным - memento vivere! Педалирование темы безвременной смерти не могло не побуждать к эротизму. Во времена Дюрера особое беспокойство нюрнбергских властей вызвала графика братьев Бехам, трактовавших тему смерти в языческом духе. В античности на барельефах, надгробных светильниках, сосудах изображения скелетов соседствовали со сценами телесных наслаждений. Другой нюрнбергский художник, Петер Флетнер, не чуждался порнографии. Его “ложа смерти” скрывали за потрясающей макабрической выразительностью откровенное подстрекательство к наслаждению. Известно, что творилось во время вспышек чумы: одни устремлялись в церкви, другие предавались разнузданным оргиям. Эти факты свидетельствуют о том, что макабр мог восприниматься как призыв к эротике.
Чума, холера, туберкулез... “В последней стадии чахотка похожа на тиф”, говорит Беренс. Поэтому Манн и не отказывает себе в удовольствии затронуть тему memento vivere - пира во время чумы, но, конечно, не позволяя себе порнографии. Для Манна тема предсмертного наслаждения благодатна, она позволяет иной раз рассмешить читателя.
Адвоката Эйнхуфа из Ютербога, вернувшегося после ночных похождений, находят лежащим на лужайке перед санаторием. Некая молодая дама выходит из комнаты адвоката “в совершенно непоказанное время... в накинутой на плечи шубке, под которой ничего не было, кроме панталон-реформ”. Тощие юнцы Макс и Мориц после вечерней отлучки ради покера и кутежа с дамами лежат, обессилевшие, на своих постелях совершенно одетые, в измятых выходных костюмах. Собачка мадам Капатсулиас из Митилены садится на электрическую кнопку светового сигнала на ночном столике госпожи. Начинаются шум и беготня, и общество неожиданно узнает, что мадам в это время находилась в обществе асессора Дюстмунда из Фридрихсхагена. Сюда же следует отнести битву между фрау Редиш, супругой польского промышленника, и некоей фрау Гессенфельд из Берлина за право обладания “упоительной” книжицей “Искусство обольщения”, автор которой с особой вычурной игривостью и пикантностью рассуждал о философии плотской любви и сладострастия “в духе светского и жизнерадостного язычества”. Непристойная возня русской пары за стенкой, звуки погони друг за другом среди мебели и вещей, падающий стул, объятия, шлепки и поцелуи, музыкальные фразы пошлого захватанного вальса, любовная игра, без всяких сомнений, “сменяющаяся животным актом”.
Кавалеры и дамы самых разнообразных национальностей “из общей галереи для лежания”. Возбужденные лихорадкой, глупыми шутками, болтовней, флиртом. Капитан Миклосич, присутствующий “при всех подробностях туалета” венской консульши Вурмбрандт. До неприличия декольтированная фрау Заломон из Амстердама, зажатая коленями, с одной стороны, губастого юнца Гэнзера, с другой - великана-шведа. Апостол психоанализа доктор Краковский, читающий проповедь “о пугающих формах любви, странных и мучительных, о ее жутких уклонах и непобедимой власти над человеком”, предрекающий победу “гибельной извращенности” над буржуазной моралью. Вездесущая пошлая фрау Штёр. Сеттембрини в карнавальную ночь даст ей убийственно точную характеристику, назвав именем богини непристойности Баубо. Вместо глаз - соски, вместо рта - влагалище. “Ella habla por en medio en las piernas” (“Она говорит из того места, что между ног”). От memento mori к memento vivere! Жизнь так коротка!
Бренность земных благ, красоты, молодости. Труп на рисунке Никлауса Мануэля Дойча задирает платье юной девушке. Земное тщеславие в виде прекрасной обнаженной молодой женщины, внезапно захваченной Смертью. Ханс Бальдунг Грин раз за разом возвращался к этой теме. Скелет или уже начавший разлагаться труп внезапно появляется в зеркале, в которое смотрится героиня картины. Он держит песочные часы, кладет руку на бедро жертвы, на промежность, хватает за волосы, берет за руку, целует в губы...
“Эти скользкие два слога с зубным и губными согласными и протяжной гласной во втором слоге!.. О, любовь, ты знаешь... тело, любовь, смерть - они одно. Ибо тело - это болезнь и сладострастие, и оно приводит к смерти, оба они - чувственны, смерть и любовь, вот в чем их ужас и их великое волшебство! Но смерть, понимаешь ли, это, с одной стороны, что-то позорное, наглое, заставляющее нас краснеть от стыда, а с другой - это сила, очень торжественная и величественная”.
Это в переводе В. Станевич роман “Волшебная гора” увидел свет в 1959 году. В знаменитой пятой главе романа одна из частей имеет название “Хоровод мертвецов”. Вера Оскаровна не решилась оставить оригинальное немецкое “Totentanz”. Казалось бы, ничего не утрачено, но все же...
Филологи-германисты, исследующие творчество Томаса Манна, напрямую связывают название этой главы с любекским циклом Танца смерти. Да и как не связать!
Томас Манн в письме Эрнсту Бертраму в Любек 29 сентября 1921 года писал о “Волшебной горе”, кроме прочего: “Любек, вообще, город ‘Танца смерти’, и я много чего отсюда вынес”. Но, к сожалению, в письме нет прямого подтверждения того, что мотив Танца смерти в великом романе связан с циклом картин Мариенкирхе. Манн почему-то упоминает любекский монастырь Святого Эгидия. Возможно, он просто оговорился, хотя Йозеф Эркме утверждает, что в Любеке еще в начале XX века ставились театрализованные представления “Totentanz”.
В “Волшебной горе” многое намекает на любекский полиптих. Примечательно, что расположение ресторанных столов композиционно напоминает развеску фрагментов “Пляски смерти” в капелле Мариенкирхе. Сходство с капеллой чувствуется в описании архитектоники и декора пространства зала. Писатель постоянно подчеркивает рисунок смертного танца - хоровод. Гости “Волшебной горы” совершают оздоровительные прогулки или направляются в ресторан вереницей. “Эти типы шествуют, подпрыгивая, точно на ходулях”, - мы помним, так говорит о пациентах Беренс. Шезлонги-саркофаги в “Бергхофе” на балконной террасе располагаются один за другим, образуя цепочку. В местах общего досуга Манн нередко выстраивает дам и кавалеров в ряд. Двоюродные братья Ганс и Иоахим в компании Кирстен направляются на давосское кладбище гуськом, “так как расчищенная в снегу дорожка давала возможность идти только по одному”.
Посланники смерти, как и предусмотрено сценографией “Totentanz”, навещают каждого смертного поочередно. Это процедура врачебного осмотра, раздача гофратом напитков, получение градусника от сестры фон Милендонк. Сестра Альфреда “кочует” от морибундуса к морибундусу, “со вздохом подхватив свой чемоданчик и закинув за ухо шнурок пенсне”. Она отправляется к новому умирающему сразу же после наступления смерти того, кто еще недавно дышал.
Многие литературоведы убеждены, что смерть, о которой говорится в “Волшебной горе”, - это катастрофа Первой мировой войны. Именно поэтому Манн сводит в одном месте, оазисе курортного мира, людей разных национальностей, религий, культур. Но находка ли это самого Манна? Он вполне мог заимствовать “интернациональный состав смертной колонны” из живописи. В любекской “Totentanz” один из шествующих одет в одежду славянского князя или царя, а в базельском “Танце” изображены еврей, турок, язычник и язычница. Кастильская “Dança general” изображает раввина, врача-мусульманина и хранителя святилища. Опыт Средневековья вполне мог подогреть фантазию писателя: “Пестрая толпа окружала кузенов и их подопечную. Тут были белозубые англичане в шотландских шапочках, болтавшие по-французски с резко надушенными дамами, одетыми с головы до ног в разноцветную шерсть, - иные были в брюках; американцы, прилизанные, с маленькими головками, с трубками в зубах и в шубах мехом наружу; русские, бородатые, элегантные, имевшие вид богатых варваров; голландцы с примесью малайской крови, сидевшие вперемежку с немцами и швейцарцами; и, наконец, говорившие тоже по-французски и всюду как бы вкрапленные среди других люди неведомых национальностей, вероятно балканцы или левантинцы, представители некоего фантастического мира”.
Социальный состав давосской публики также разнообразен. В “Волшебной горе” встречаются примитивный пивовар из Галле и ценитель idioma gentile, бедный студент и дочка голландского мультимиллионера, учительница, инженер-судостроитель, сын прусского принца. Но и это всего лишь дань традиции. Еще несколько столетий назад строгая иерархическая лестница “Totentanz”, начинавшаяся папой и заканчивающаяся младенцем, была дополнена “новичками”: ремесленниками, крестьянами, странниками, портными, речниками, сапожниками, булочницами, торговками пирожными, бродягами, солдатами, проститутками. Вместе с другими смертными они лихо выплясывают на древних фресках.
Музыка, музыка... Курзал, ротонда с крытой галереей, оркестр два раза в месяц. Бравурные, мечтательные пьесы до самого обеда. Музыка, двусмысленная, сомнительная, недосказанная, безответственная. Басовитые трубы, гнусавые кларнеты, оживленные голоса. “Профессиональная певица с двумя медалями” сбоку под декольте бального платья, руки-палки, глухое bel canto. Красные фраки музыкантов. Венгр-скрипач, стоящий особняком. Исполненные страсти телодвижения, яростный смычок. Сопелки, дудки, бумажные колпаки - нарасхват. “И не один тяжелобольной, танцуя, отправился отсюда прямо на тот свет, после того как осушил до дна чашу наслаждений и у него перед финалом в последний раз хлынула горлом кровь in dulci jubilo”.

URL
2015-01-28 в 19:17 

The Highgate Vampire
La douleur passe, la beauté reste (с) Pierre-Auguste Renoir
В XIX веке, в котором родился писатель, Франц Шуберт под впечатлением офортов Дюрера создает музыкальные песни “Der Jungling und der Tod” и “Der Tod und das Mädchen”. Чуть позже Ференц Лист пишет “Totentanz” для фортепиано с оркестром, в 1874 году Сен-Санс - симфоническую поэму под названием “Danse macabre”, а Мусоргский - вокальный цикл “Песни и пляски смерти”. В наступившем ХХ веке, в 1903 году, Александр Глазунов возрождает раннюю форму “Танца смерти” - мистерию.
Конечно, прихожанину любекской Мариенкирхе грех было не использовать в своем творчестве то, что он знал с самого детства: макабрическую символику и атрибутику старинной картины. Но если бы и не существовало живописи Бернта Нотке, тема “Totentanz” все равно должна была пройти через книги Томаса Манна. Это была тема века. Почти одновременно с “Волшебной горой” на книжных полках появились “Танец смерти” Хуго Балля (1916), “Окоп” Курта Тухольского (1926), “Нарцисс и Златоуст” Германа Гессе (1930).
Три живописца - Альфред Кубин, Рене Жорж Арман-Поль и Альфред Захариас - сразу же после окончания Первой мировой войны создали грандиозные, фантастические полотна “Танца смерти”. Эдвард Мунк, Эрнст Барлах, Кете Кольвиц, Ловис Коринт, Херманн Фогель, Феликс Нуссбаум и Отто Дикс тоже посвятили себя преимущественно теме смерти.
В предчувствии следующей мировой катастрофы синематограф европейского “курзала” весело крутил “смертные” мультики Жоржа Мельеса и братьев Люмьер, а Смерть оставалась популярной героиней фильмов Джо Мэя (“Хильда Уоррен и смерть”, 1917), Отто Рипперта (“Танец смерти”, 1919), Фрица Ланга (“Усталая смерть”, 1921), Виктора Шёстрёма (“Возница-труповоз”, 1921).
После выхода в свет романа “Волшебная гора” (1924) интерес к теме смерти в европейской культуре отнюдь не иссяк. Только усилился...

URL
2015-01-29 в 05:22 

Вольфганг Шеффер
Матушка, отойдите, не мешайте крестить Антихриста! (с)
Очень интересная статья

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?
главная