The Highgate Vampire
La douleur passe, la beauté reste (с) Pierre-Auguste Renoir

«На небе мрак, на земле мрак, на водах мрак. Небо разорвано в клочья, и по небу облака словно рубища нищих несутся. Несчастные каналы, помойные ямы и склады разной пакости в грязных домах родного города, дышат; дышат и отравляют воздух миазмами и зловонием, а в этом зловонии зарождается мать-холера, грядущая на город с корчами и рвотой…». Помяловский «Брат и сестра», 1864

Пора теперь сказать еще об одном решении комитета, самом скорбном: «Отвести особые кладбища, огородить их и назначить к ним Смотрителей, сторожей и рабочих». Дело здесь было не только в том, что власти ожидали большого числа смертей и полагали, что обычные кладбища не справятся с таким наплывом. Предыдущие эпидемии послужили к выработке особых правил погребения жертв холеры – и говорилось в них, как о том, что гробы следует смачивать раствором селитры с серной кислотой и засыпать древесным углем, а только уже потом землей «с значительною насыпью сверху» – так и о том, что «могилы должны быть огорожены на 20 саженей вокруг и доступ к ним воспрещен».
А как воспретишь доступ к могилам на обычном городском кладбище? Вот и решено было устроить специальные холерные некрополи в отдаленных, глухих углах столицы:
– «близ Тентелевой Удельного ведомства деревни» (позже оно стало известно как Митрофаниевское);
– на Выборгской стороне на Куликовом поле;
– близ Смоленского кладбища;
– на Волковом поле, близ Волковского кладбища.
Создано было чуть позже и свое холерное кладбище на Охте.
Все эти холерные некрополи были загружены работой без особого промедления. На холерном участке у Смоленского кладбища первой уже 19 июля 1831 года похоронили Екатерину Тимофееву. На кладбище «близ Тентелевой Удельного ведомства деревни» одним из первых предали земле тело действительного статского советника и камергера двора князя Сергея Ивановича Голицына, умершего 20 июня. На Волковом поле в числе первых похоронены – видный историк, профессор Петербургского университета Трофим Осипович Рогов и Назлухана Григорьевна Долуханова, рожденная княгиня Мадатова, сестра героя Отечественной войны 1812 года князя Валериана Мадатова.
На Выборгской стороне в те же июньские дни – купец Михаил Иванович Пивоваров и его супруга Анна Матвеевна. Историю этого семейства со слов кладбищенских служителей рассказывал полвека спустя сын знаменитого актера и достаточно популярный в XIX столетии литератор Петр Петрович Каратыгин – с некоторыми живописными преувеличениями: «В исходе 1830 года, пользуясь понижением цены на деревянное масло, бывшее в привозе, он начал скупать его на бирже большими партиями. Знакомые смеялись ему, он же им в ответ сам усмехался, прибавляя, что они в коммерческих делах ничего не смыслят. Покойному И.В. Буяльскому, с которым он был очень дружен, Пивоваров сказал в откровенную минуту, что от оборота с деревянным маслом ожидает в будущем году громадных барышей. „Расчет верный и безошибочный, – сказал он. – Холера непременно пожалует к нам: в приходе кораблей будет немного, а запрос на масло усилится; оно и на лекарство понадобится, да – гром не грянет, мужик не перекрестится – и люди богомольнее сделаются: чаще лампады теплить станут“…
Расчет Пивоварова был верен: масло было распродано с большими барышами, до последней бочки… но холера за выгодную игру на бирже сыграла с купцом злую шутку, взяв с Пивоварова страшный куртаж… она сразила его самого, его жену, старшего сына, невестку и кухарку, бывшую у них в услужении».
Не на шутку разыгралась эпидемия!
***
Авдотья Яковлевна Панаева: «Каждый день наша прислуга сообщала нам ходившие в народе слухи, один нелепее другого: то будто вышел приказ, чтобы в каждом доме заготовить несколько гробов, и, как только кто захворает холерой, то сейчас же давать знать полиции, которая должна положить больного в гроб, заколотить крышку и прямо везти на кладбище, потому что холера тотчас же прекратится от этой меры. А то выдавали за достоверное, что каждое утро и вечер во все квартиры будет являться доктор, чтобы осматривать всех живущих; если кто и здоров, но доктору покажется больным, то его сейчас же посадят в закрытую фуру и увезут в больницу под конвоем».
***
Александр Васильевич Никитенко записывал 27 июня: «Тяжел был вчерашний день. Жертвы падали вокруг меня, пораженные невидимым, но ужасным врагом… В сердце моем начинает поселяться какое-то равнодушие к жизни. Из нескольких сот тысяч живущих теперь в Петербурге всякий стоит на краю гроба – сотни летят стремглав в бездну, которая зияет, так сказать, под ногами каждого».
Адриан Грибовский отмечал в дневнике днем позже: «Смертность умножается, но движение в народе прекратилось. Сегодня умерла жена Егора Андреевича Каховского от поноса и рвоты, но, кажется, без страданий; остались три дочери… Похоронили без отпевания. На каждом кладбище по 200 покойников в сутки хоронят».
Двести в сутки на каждом кладбище – это, конечно, преувеличение, но эпидемия холеры и вправду подошла к пику. Среди умерших в те дни были профессор петербургского Университета Николай Прокофьевич Щеглов, автор популярнейших тогда пособий по физике (ушел из жизни 26 июня), протоиерей придворной Конюшенной церкви Петр Георгиевич Егоров (также 26 июня), комический актер придворной труппы и первый исполнитель роли Фамусова в «Горе от ума» Василий Иванович Рязанцев, живописец Никифор Степанович Крылов, признанный Алексеем Гавриловичем Венециановым многообещающий мастер, чья жизнь оборвалась на 29-м году, книгопродавец и издатель Алексей Иванович Заикин (все трое 28 июня).
***
В монологах, письмах, дневниках современников тогдашние настроения петербуржцев видны со всей очевидностью. Александр Васильевич Никитенко, 28 июня 1831 года: «Болезнь свирепствует с адскою силой. Стоит выйти на улицу, чтобы встретить десятки гробов на пути к кладбищу. Народ от бунта перешел к безмолвному глубокому унынию. Кажется, настала минута всеобщего разрушения, и люди, как приговоренные к смерти, бродят среди гробов, не зная, не пробил ли уже и их последний час».
Княгиня Надежда Ивановна Голицына позже использовала почти те же слова: «Целыми днями мы наблюдали одну и ту же картину: один гроб следовал за другим. Грусть и какая-то тоска овладели мною, особенно со смертью некоторых знакомых мне лиц… Холера пожинала свою жатву повсюду и наводила такой ужас, что все теряли голову».
Об этом же Александр Христофорович Бенкендорф: «Холера не уменьшалась: весь город был в страхе; несмотря на значительное число вновь устроенных больниц, их становилось мало, священники едва успевали отпевать трупы, умирало до 600 человек в день. Эпидемия похитила у государства и у службы много людей отличных… Духота в воздухе стояла нестерпимая. Небо было накалено как бы на далеком юге, и ни одно облачко не застилало его синевы, трава поблекла от страшной засухи – везде горели леса и трескалась земля».
***
Это был самый пик эпидемии. Чем сильнее становилась холера, тем меньше внимания обращали петербуржцы на соблюдение всех прощальных обрядов над ушедшими из жизни. Тех, кто умер в больницах, хоронили в общих могилах – десятки человек в каждой. Петр Петрович Каратыгин полвека спустя пересказывал монолог кладбищенского служителя с Выборгской стороны: «Это я как теперь помню. Под большим крестом была раскинута парусиновая палатка: в ней помещался „батюшка“ с дьячком… оба выпивши (да и нельзя иначе: бодрости ради!), и тут же полицейские. Ямы вырыты глубокие; на дно известь всыпана и тут же целыми бочками заготовлена… Ну, видим – едут из города возы: гробы наставлены, как в старину дрова складывали, друг на дружку нагромождены; в каждый воз пара лошадей впряжена, и то еле лошадям под силу. Подъедут возы к ямам: выйдет „батюшка“ из палатки, горсть песку на все гробы кинет, скажет: „Их же имена Ты, Господи, веси“ – и все отпеванье тут… Гробы сразу сваливают в яму, известью пересыплют, зароют – и дело с концом! Бывало иной гроб тут же и развалится; да не сколачивать-стать! И сказать к слову – смраду особенного не было! Раз, что покойникам залеживаться не давали, а два – вокруг города леса горели, так, может статься, дымом-то и воздух прочищало!»
***
Тем временем смерти продолжались, вид бесконечных погребальных дорожек производил самое угнетающее впечатление на жителей столицы – и Николай I решил запретить дневные похороны жертв эпидемии. «Северная пчела», 3 июля: «В следствие объявленной Полициею Высочайшей воли, умершие от холеры впредь имеют быть хоронимы не днем, а ночью».
Эпизод, описанный Александром Павловичем Башуцким, явно последовал вскоре за этим запрещением: «Супруга генерала от артиллерии Г.А. И-а, совершенно здоровая, веселая, красивая, беззаботная и вовсе уже не нервная и не боязливая женщина лет сорока, жила на Литейном в одном из домов, ближайших к Невскому проспекту; она любила открывать окно между полуночью и двумя часами, чтобы подышать прохладой и насладиться спокойствием ночей, составляющих прелесть Петербурга. Холера была тогда в самом разгаре; больницы жадно глотали людей днем и отдавали их земле ночью, чтобы не смущать еще более сильно смущенных жителей. И-а слышит отдаленный и какой-то странный звук, неприятно врезывающийся в эту тишину: что такое? Звук ближе, ближе, она выглядывает из окна, мимо нее тянутся роспуски, она считает гробы: 11 на одних! Зрелище не совсем успокоительное. За роспусками другие, третьи, четвертые, впечатление усиливается; пятые, десятые, что это?.. двенадцатые, тринадцатые!.. сто двадцать семь мертвецов в одном поезде и только из одной, как она полагает, Мариинской больницы, которая тут почти рядом!.. Это ужасно! Она звонит девушку: ей дурно. Через четверть часа является доктор ведомства ее мужа; даются лекарства самые действенные, предписывается ванна, из которой больную выносят на кровать, чтоб умереть в жесточайшей холере к утру…»
Башуцкий пишет о Елизавете Ивановне Игнатьевой, супруге директора Артиллерийского департамента Военного министерства Гавриила Александровича Игнатьева; ей было сорока два. Похоронили генеральшу на Смоленском холерном кладбище.
И еще один эпизод, с рассказом Башуцкого перекликающийся. На этот раз рассказчик – писательница Мария Федоровна Каменская, а героиня – супруга Алексея Гавриловича Марфа Афанасьевна, запечатленная своим мужем в известном портрете. Она тоже умерла от холеры в эту эпидемию, причем умерла, как пишет Каменская, «чисто от страха»: «Она так боялась холеры, что закупорила все свои окна и сидела впотьмах. Раз ночью ей понадобилось взять что-то с окна, она приподняла занавеску и, как нарочно, увидала, что со двора их выносили гроб; этого было довольно, чтобы ее в то же мгновение схватила скоропостижная холера, и она в страшных судорогах к утру окончила жизнь. Две дочки ее, которые не захотели жить без своей мамы, нарочно для того, чтобы заразиться от нее и умереть, сняли с покойницы чулки и надели себе каждая по одному чулку на ногу, но, к великому отчаянью их, обе остались живы, что, кажется, ясно доказывало, что холера от носильных вещей не приставала».
Удивительное дело: если заглянуть в официальную статистику болезней и смертности тех дней, кажется, что все уже начало идти на лад.
***
К слову, о кладбищах: как видим, в эпидемию 1848 года холерных хоронили и на обычных некрополях столицы – но продолжались захоронения и на погостах, открытых в 1831 году. Повозки с гробами тянулись нескончаемой вереницей, приказа хоронить только ночью на сей раз не было – и столица имела вид гнетущий. Все тот же князь Имеретинский вспоминал о многочисленных погребальных процессиях, тянувшихся тогда по столице: «Со всех госпиталей и больниц тянулись целыми десятками гробы, так плохо сколоченные, что разложившиеся на жаре трупы проглядывали сквозь дырья и расщелины, издавая нестерпимую вонь. Помню, что встретив раз у Симеоновского моста подобную процессию в непосредственной близи, я чуть не лишился чувств от ужаса и отвращения».
О том же вспоминал и Андрей Михайлович Достоевский: «Я сказал, что холера в Петербурге была ужасная. Но вот факт, подтверждающий это. Раз как-то я с одним из товарищей хотели посвятить день счету покойников, провозимых по Обуховскому проспекту мимо нашего училища. Известно, что проспект этот ведет из города на Митрофаньевское кладбище, где хоронились холерные. И вот, начав наблюдать с 7 часов утра, отчеркивая каждого провезенного покойника мелом на большой классной доске особою чертою и продолжая свои наблюдения до 8 часов вечера, мы насчитали более 400 покойников!»
***
Мало того: из пяти холерных некрополей, созданных в 1831 году, до наших дней свой официальный статус не сохранил ни один.
Холерный участок рядом со Смоленским кладбищем, где похоронили архитектора Василия Алексеевича Глинку, влился со временем в сам этот некрополь и является неотъемлемой его частью.
Холерное кладбище «на Волковом поле», где обрели последний приют декоратор Пьетро Гонзаго, сенатор Петр Степанович Молчанов, врач Осип Осипович Реман и книгопродавец Иван Петрович Глазунов, еще в 1903-м значилось в списке недвижимых имуществ города Санкт-Петербурга, хотя исследователь столичных некрополей Владимир Иванович Саитов и утверждал, что оно было официально упразднено в 1871-м. Ошибался несомненно; в отчетах Городской управы за 1872 год учтены 488 рублей, направленные на содержание «служительского дома» при «Волковском холерном кладбище».
В начале XX столетия, однако, кладбище и в самом деле было упразднено; ныне это Холерный участок Ново-Волковского кладбища, между Волковским проспектом и рекой Волковкой. Любопытно также, что до 1930-х годов через реку Волковку у Витебской Сортировочной улицы был переброшен Холерный мост.
Холерное кладбище на Выборгской стороне на Куликовом поле («на болотистом поле, покрытом кочками»), место упокоения Матвея Мудрова, адмирала Гаврилы Сарычева и многих других жертв холеры, было упразднено также в XIX столетии – «не ранее 1875 г.», как писал все тот же Владимир Иванович Саитов.
Оценка историка и на сей раз приблизительна: известно, что в 1875 году городская власть оплачивала подрядчику Щеглову дрова, поставленные для сторожевого домика «на Выборгском холерном кладбище» (а значит, погост еще числился действующим) – но известно также, что и в 1885 году от пускались средства на ремонт той же караулки.
Впрочем, в конце XIX века, согласно свидетельству современников кладбище было уже окончательно заброшено:
На территории погоста достаточно обильно разросся сплошной лес: березы, сирень, сосны, изредка елки, выросшие кусты вербы. Среди деревьев лишь изредка можно было увидеть ветхие, заросшие мхом, каменные надгробия.
Но хорошо над равниной выделялось множество высоких холмов – следов коллективных погребений периода очередной холерной эпидемии.
В 1907 году кладбище было описано; позже его территория подверглась перепланировке и застройке. Ныне это район Чугунной и Минеральной улиц, троллейбусного парка № 3.
Наконец, кладбище на Охте также упразднили в XIX столетии, и тоже не раньше середины 1870-х годов. В отчетах Городской управы можно найти сведения о суммах, отпускавшихся на содержание «служительского дома» при «Охтинском холерном кладбище» – от 46 рублей в 1874 году до 568 рублей в 1873-м. Современный адрес этого некрополя – угол Республиканской ул., 23, и пр. Шаумяна, территория Малоохтинского парка.
Дольше других просуществовало кладбище «близ Тентелевой Удельного ведомства деревни», давшее последний приют путешественнику Василию Головнину и пианистке Марии Шимановской. После постройки в 1835 году церкви во имя Св. Митрофана Воронежского оно стало именоваться Митрофаниевским. Кладбище многократно расширялось, к началу XX столетия стало одним из крупнейших в столице. Однако после революции погребения здесь постепенно сошли на нет, а в послевоенные 1940-е годы кладбище было окончательно закрыто. В самом конце XX столетия появились планы застройки здешней территории, однако многолетние дискуссии привели к совсем иному результату: в марте 2014 года бывшее холерное кладбище включили в Единый государственный реестр объектов памятников истории и культуры в качестве объекта культурного наследия регионального значения.


«Новый Петербург»

Мало кто из петербуржцев не знает старого названия острова Декабристов – Голодай. Легенды, связанные с этим именем многообразны: здесь и история о том, как жившие в землянках первые строители Петербурга мерзли и голодали, и искаженная фамилия англичанина Томаса Голлидэя, имевшего здесь фабрику. Связывается название острова и со шведским «халауа», что значит «ива» (наверно, были здесь ивовые заросли). И еще одна легенда – на этот остров любили приезжать на пикники шкипера-иностранцы со своими подругами. Праздновали – отсюда и искаженное английское holyday – «праздник» – ставшее Голодаем.
Странное место для пикников – веселым его не назовешь. Местность заливается при каждом наводнении, болота, да еще обилие кладбищ. Три Смоленских – православное, лютеранское и армянское – да еще безымянное на берегу залива, где, по преданию, хоронили лиц, умерших от дурных болезней…
Стал Голодаем остров Холидей.
Так праздник заменяется кладбищем.
Чем шкипера плясали веселей
с подругами своими – тем сильней
и безнадежнее чухонский ветер свищет
над островом… Могилы пятерых
уже достаточно для славы страшноватой.
А бедная земля ничем не виновата.
Валун… Болотце… Ряд берез кривых…

По легенде, именно здесь тайно зарыли тела пятерых декабристов. Говорят, что Пушкин совершенно точно знал место могилы, и современные исследователи по его рисункам и заметкам пытаются найти ее. В 1925 году при мелиоративных работах нашли несколько гробов с телами военных в мундирах николаевского времени и почему-то решили, что это останки декабристов. Увы, просто раскопали старинное кладбище. Но на Голодае в 1939 году все равно поставили обелиск (арх. В. Н. Бобров) в память о казненных декабристах.
*
Фомин строил правительственные здания в Киеве, оформлял станцию метро «Красные ворота» в Москве. Кстати, он является автором многих надгробных памятников на разных кладбищах Санкт-Петербурга, а в послереволюционные годы даже разрабатывал проект типового надгробия. По его словам: «Крест – знак вычеркивания из жизни, эмблема смерти; новый памятник вызывает идею жизни, несмотря на смерть…». Расширяющиеся кверху ступени надгробия должны были быть увенчаны стилизованным пламенем, а на лицевой стороне изображаться «эмблемы производства или профессии».
«Это все у Афтова…»

От наводнения 1824 года пострадал и расположенный поблизости завод. В 1801 году из Кронштадта перевели завод, названный «Петербургский чугунолитейный». В разгар наводнения рабочие были на заводе. Они видели, как их жены и дети старались спастись на крышах казарм – и ничем не могли им помочь. Из 17 казарм затопило 13. Жертв наводнения похоронили на Красненьком кладбище. Сохранилась чугунная плита с надписью: «Читатель. Се памятник Божья наказания. Здесь сокрыто 160 человек обоего пола православных христиан и невинных младенцев казенного чугунолитейного завода, утопших в день страшного наводнения 1824 года, ноября 7 дня».
Считается, что Красненькое кладбище возникло в 1776 году. Но Сергей Горбатенко в книге «Петергофская дорога» цитирует документ 1757 года о разрешении на основание кладбища. В это время уже существовало кладбище при церкви в Ульянке, но оно было далековато. И, по просьбе извозчиков Вологодско-Ямской слободы, находившейся в нынешнем Автове, устроили отдельное кладбище. Хоронили здесь, в основном, обитателей Нарвской заставы, рабочих и инженеров Путиловского завода. И здесь же – в 1969 году – похоронили Любовь Андрееву-Дельмас, блоковскую «Кармен». А несколько раньше – в 1956 – Зинаиду Еропкину-Завалишину, дочь декабриста Д. И. Завалишина.
Кладбище пересекает речка Красненькая. Когда-то она называлась Красной. Возможно, название произошло от находившегося неподалеку Красного Кабачка. Ну, а Красненькой речку стали называть ввиду ее малой ширины. Красненьким стало и кладбище.
*
В конце жизни Путилов оказался совершенно разоренным, его отстранили от руководства любимым делом, любимым заводом. Он умер 18 апреля 1880 года накануне Пасхи. На завещание Путилова, где он просит похоронить его не на кладбище, а на дамбе Морского порта, Александр II наложил резолюцию: «Если бы Путилов завещал похоронить себя в Петропавловском соборе, я и то согласился бы». Гроб с телом Путилова рабочие завода пронесли весь путь на руках – это более 20 километров. Над могилой воздвигли часовню, и на картах Петербурга появился топографический знак «Могила Путилова». Через 4 года здесь же похоронили и его жену. Но в 1907 году близ Путиловского завода был построен по проекту В. А. Косякова новый храм во имя Св. Николая Чудотворца и Св. царицы Александры. Сюда и перенесли прах Путилова и его жены. После революции здание перестроили в клуб. Архитектор Александр Никольский видел своей задачей: «При наименьших денежных затратах уничтожить, по возможности, типичность старого церковного облика и в оформлении помещений клуба ответить на чисто современные предпосылки нового общественного сооружения». Ответил – здание лишилось куполов, колокольни, всего декора, в главный фасад была, как бы врезана, стеклянная призма. Затем, уже после войны, к зданию приделали портик. А с прахом Путилова и его жены произошла такая история: после войны в бывшей церкви разместился промкомбинат, который производил ваксу и гуталин для обуви. Для штамповки металлических коробочек под продукцию нужны были прессы. Когда стали копать ямы для фундаментов, наткнулись на 2 дубовых гроба. Сверху лежала чугунная плита с надписями. Плиту отправили на переплавку, а оба гроба сожгли в ближайшей котельной.
«…Золотоглавый Новодевичий монастырь»

Интересно все-таки повнимательней посмотреть на церковь во дворе монастыря, перед которой мы стоим. Это храм во имя Казанской иконы Божией Матери, он находится на месте первого строения монастыря – деревянной Казанской церкви. Построил его известный архитектор Василий Косяков. Задумана была церковь-усыпальница на пятьсот склепов. Построена она в характерном для того времени византийском стиле, но в отделке ее присутствуют элементы модерна – цветные майоликовые вставки. Во времена Хрущева церковь хотели взорвать, уже сделали в стенах шурфы (отверстия сохранились), но не успели.
Я обещала Вам, Виктор Михайлович, особо не распространяться о Новодевичьем кладбище – вроде бы это не тема для утренних прогулок. Но все равно несколько слов придется сказать. Кладбище было, как мы бы сейчас выразились, элитным. Здесь много могил известных в русской истории людей – от поэта Н. А. Некрасова до шахматиста М. И. Чигорина. Конечно, громадный урон кладбищу был нанесен во время «великого переселения покойников», когда многие захоронения перенесли на Литераторские мостки и в Некрополь Александро-Невской Лавры. Но много интересных памятников сохранилось здесь до сих пор. Например, вот этот – высокий крест и бронзовая фигура Христа на могиле генеральши А. А. Вершининой, созданный скульптором П. И. Кюфферле в 1915 году. Здесь почти всегда можно увидеть одного-двух молящихся. Дело не в генеральше, а в том, что рядом когда-то находилась Ильинская церковь, построенная по проекту Леонтия Бенуа на средства известного лесопромышленника Ильи Федуловича Громова. Она же стала родовой усыпальницей Громовых. Отец Ильи – Федул был известнейшим староообрядцем. Видимо, в память Ильинской церкви, разобранной «на кирпич» в 1929 году, это место особенно чтят верующие.
Благовещенская церковь в Старой Деревне

С самого начала возле церкви было приходское Благовещенское кладбище. В церковной ограде хоронили местных помещиков, купцов, военных, артистов, а крестьян погребали в полуверсте отсюда на Новодеревенском кладбище. Известно, что возле церкви был похоронен писатель С. Н. Терпигорев (Атава), актеры Пронский, Константинов-Лазари, семья актеров Стремляновых. В самой церкви находились семейные усыпальницы графов Орловых-Денисовых, камергера Дурасова и многих других. Ничего, конечно, от кладбища не осталось. Кстати, долгое время считалось, что стихотворение Пушкина: «Когда за городом, задумчив, я брожу» навеяно именно посещением Благовещенского кладбища.
Когда за городом, задумчив, я брожу
И на публичное кладбище захожу,
Решетки, столбики, нарядные гробницы,
Под коими гниют все мертвецы столицы,
В болоте кое-как стесненные рядком,
Как гости жадные за нищенским столом,
Купцов, чиновников усопших мавзолеи,
Дешевого резца нелепые затеи,
Над ними надписи и в прозе и в стихах
О добродетелях, о службе и чинах;
По старом рогаче вдовицы плач амурный,
Ворами со столбов отвинченные урны,
Могилы склизкие, которы также тут
Зеваючи жильцов к себе на утро ждут, —
Такие смутные мне мысли всё наводит,
Что злое на меня уныние находит.
Хоть плюнуть да бежать…

Правда, в последнее время некоторые пушкинисты переменили свое мнение и называют в связи с этим стихотворением Волковское кладбище. Но я думаю, что Благовещенское тоже сыграло свою роль.


Подземные «Города мертвых»

Согласно общеевропейским фольклорным традициям, «Городами мертвых» принято называть городские кладбища со всеми присущими любому «живому» городу признаками. Здесь есть улицы, переулки, тупики, кварталы и задворки. Здесь строго соблюдаются городские законы и обычаи расселения – по социальному, национальному или конфессиональному принципу. Здесь легко отличить скучные и однообразные «рабочие» районы от привилегированных участков, олицетворяющих знатность и богатство погребенных. Петербург в этом смысле мало чем отличается от других городов. Однако надо иметь в виду, что в первые годы своего существования Петербург кладбищ не знал вообще. По свидетельству иностранцев, трупы умерших зарывали там, где человека заставала смерть. Голштейн-готторпский придворный Ф. В. Берхгольц, посетивший Петербург в то время и оставивший обстоятельные дневники, пишет что «крестьян, которые умирали на работах в петербургской крепости, тотчас же там и зарывали». С появлением приходских церквей хоронить стали в церковных оградах. Если верить городским преданиям, одно из первых общественных мест погребения умерших в начале XVIII века находилось напротив церкви Великомученицы Екатерины, что стояла на углу современных Екатерингофского и Рижского проспектов. Во всяком случае это место в Петербурге, где еще в XIX веке было обыкновением рядом с жилыми домами разводить огороды, долгое время так и называлось: «Огород на могилах».
Только в 1732 году при императрице Анне Иоанновне появился первый указ об отводе для кладбищ специальных мест вне границ города. Правда, городской фольклор связывает это событие с другой императрицей – Елизаветой Петровной, которая, как известно, так боялась всего, что связано со смертью, что тщательно изгоняла из повседневного обихода все, что так или иначе могло напомнить о потустороннем мире. Как повествует предание, однажды, проезжая мимо Вознесенской церкви, Елизавета вдруг почувствовала острый запах мертвечины. Могилы на приходских кладбищах рылись обычно неглубоко. В тот же день императрица подписала высочайший указ о закрытии всех приходских кладбищ и об устройстве на окраинах города «в пристойных местах» общегородских мест для захоронений.
Старейшие кладбища Петербурга – Смоленское и Волковское. До сих пор, желая подчеркнуть свое давнее петербургское происхождение, коренные питерцы о себе так и говорят: «Не то чтобы два или три поколения, а от Смоленского и Волковского кладбища». И с истинно петербургским достоинством шутят: «Перевожу с немецкого и финского на… Волковское».
В настоящее время в Петербурге более 40 кладбищ, включая музейные комплексы Александро-Невской лавры, пригородные кладбища и кладбища, закрытые для погребений. Многие из них не обошел своим вниманием городской фольклор, посвящая романтические легенды и таинственные предания не только самим погостам, но и их постоянным обитателям. Известна легенда и о появлении первого петербургского кладбища. После освящения Сампсониевской церкви на Выборгской стороне, заложенной в память Полтавской битвы, которая произошла в день святого Сампсония-странноприимца, Петру, как утверждает фольклор, пришла в голову оригинальная мысль: в Петербурге жили в большинстве своем люди пришлые, из других «стран», то есть странники, и кому, как не им, покоиться после кончины под защитой странноприимца Сампсония. Это соображение, как гласит народное предание, и навело «остроумного государя» на мысль «назначить кладбище у св. Сампсония». В XVIII веке его чаще всего так и называли: «У Сампсония».
Тогда же было определено место для погребения членов царской фамилии. После смерти царевича. Алексея этим местом стал Петропавловский собор. Здесь похоронены все императоры династии Романовых, за исключением Петра II и Ивана VI. В связи с этим петербуржцы давно уже обратили внимание на странные загробные сближения, каких нет ни в одном другом городе мира. Под сводами Петропавловского собора бок о бок лежат, в Бозе почившие, торжественно погребенные и в посмертной славе пребывающие, сыноубийца, мужеубийца и отцеубийца: Отец Отечества Петр I, на дыбе замучивший своего сына, наследника престола, царевича Алексея; Екатерина Великая, матушка-государыня, муж которой, император Петр III, был задушен в Ропше с ее молчаливого согласия; Александр I Благословенный, освободитель России от Наполеона, хоть и невольный, но все-таки участник заговора 1801 года и потому убийца отца своего – императора Павла I. И все это во имя Великой России.

Сампсониевский собор
Среди царских и великокняжеских саркофагов Петропавловского собора находится мраморная гробница жены сына Александра II Павла Александровича – Александры Георгиевны, урожденной принцессы греческой, скончавшейся в 1891 году. Говорят, гробница вот уже более семидесяти лет пуста. Будто бы в 1930-х годах греческое правительство обратилось к Сталину с просьбой передать останки принцессы для перезахоронения в Афинском пантеоне. Легенда утверждает, что Сталин согласился обменять прах Александры Георгиевны на один мощный экскаватор, столь необходимый для социалистической индустрии.
В 1896–1908 годах рядом с Петропавловским собором по проекту архитектора Д. И. Гримма была выстроена так называемая Великокняжеская усыпальница для погребения лиц императорской фамилии. За все время в ней были преданы земле тринадцать членов царской семьи. Все надгробия сохранились, хотя надписи на них и были за время советской власти утрачены. Может быть, именно это обстоятельство в свое время породило в Ленинграде легенду о том, что после революции останки всех тринадцати погребенных там великих князей были извлечены из могил, свалены в одну кучу и сожжены в общем костре. Причем, как утверждает легенда, сожжены не где-нибудь, а на паперти Петропавловского собора, в чем проявилась (и на этом особенно настаивали рассказчики) иезуитская изощренность новых хозяев России. Эта мрачная легенда жила в народе более семидесяти лет, и только совсем недавно, в ходе плановых реставрационных работ, ко всеобщему удовлетворению, не подтвердилась.

Великокняжеская усыпальница
Первые документальные свидетельства об одном из старейших кладбищ Петербурга – Смоленском – относятся к 1738 году. Но официально Смоленским его стали называть гораздо позже. Вначале этот топоним был народным. Согласно преданию, кладбище возникло на том месте, где хоронили умерших земляков «работные люди», согнанные на строительство Петербурга из Смоленской губернии. Сначала Смоленкой стали называть реку, затем возникший на ее берегу погост, а потом и деревянную церковь, возведенную вблизи могил, посвятили Смоленской иконе Божией Матери. Вскоре эту церковь прозвали «Оспенной». Здесь отпевали детей, умерших от этой страшной болезни.
Смоленское кладбище вошло в фольклор петербургских народных гуляний и развлечений. Зазывалы и продавцы дешевых лотерейных билетов выкрикивали любимую публикой прибаутку:
А вот, господа, разыгрывается именье –
На Смоленском кладбище каменья.

Широкую известность Смоленское кладбище приобрело в связи с культом петербургской святой Ксении Блаженной, или, как ее давно называют в народе, «Ксении Петербургской». 6 февраля, в день ангела Ксении, на кладбище стекаются огромные толпы верующих. И тогда Смоленское кладбище, по меткому выражению фольклора, превращается в «Петербургскую Мекку». Об этом мы расскажем позже, в соответствующей главе этой книги.
На Смоленском кладбище в разное время были построены два храма, посвященных Воскресению Христову. Один из них принадлежит Армянской Апостольской церкви. Он возведен в 1791 году по проекту архитектора Ю. М. Фельтена. При церкви была устроена семейная усыпальница рода Лазаревых. В народе церковь известна как «Лазаревская усыпальница». Другой храм во имя Воскресения Христова был возведен в стиле церковной архитектуры русских храмов XVII века по проекту архитектора В. А. Демяновского в 1901–1904 годах. По одному из приделов церковь в обиходной речи зовется: «Утоли мои печали».
В 1921 году на Смоленском кладбище был похоронен Александр Блок. В 1944 году его прах перенесли на Литераторские мостки Волкова кладбища. Большевики приложили немало усилий, чтобы убедить ленинградцев, что именно там Блок и был погребен изначально. Но вопреки этому кощунству, люди по-прежнему ходят на Смоленское кладбище и именно здесь чтят память поэта. Неизвестно, кем и когда на кладбище был установлен памятный камень с лаконичной надписью: «Здесь похоронен Александр Блок». Таким образом, в Петербурге до сих пор свято соблюдается уникальная традиция – в день памяти поэта его почитатели посещают две могилы. Одновременно. На двух петербургских кладбищах.
Недалеко от «Блоковской дорожки» есть место, до сих пор наводящее мистический трепет на посетителей. Оно связано со страшными гонениями большевиков против священнослужителей. Среди верующих бытует жуткая легенда о заживо погребенных на Смоленском кладбище сорока священниках Ленинградской епархии. В 20-х годах их якобы привезли сюда, выгрузили на краю вырытой ямы и велели «отречься от веры или ложиться живыми в могилу». Три дня после этого, рассказывает легенда, шевелилась земля над могилою заживо погребенных, а в ветвях кладбищенских деревьев слышался скорбный плач по погибшим. Затем люди будто бы видели, как упал на то место божественный луч, и все замерло. Этот участок Смоленского кладбища до сих пор привлекает внимание необычным убранством. Здесь можно увидеть зажженные свечи, бумажные цветы, ленточки, записки и «нарисованные от руки плакаты».
Несколько общественных кладбищ находится на территории Александро-Невской лавры. Самое старинное из них – Лазаревское, или «Город мертвых», как высокопарно и торжественно называли его петербуржцы в XVIII веке. Более позднее – Тихвинское кладбище. На его базе в 1930-х годах был создан Некрополь мастеров искусств. Свезенные со многих старых городских кладбищ захоронения выдающихся деятелей искусства, обладавшие наиболее ценными надгробиями, на новом месте были перезахоронены по строгому принципу жанрового единства. Актеры были отделены от художников, литераторы – от скульпторов, писатели – от композиторов. Эти, если можно так выразиться, признаки жанра были немедленно зафиксированы в фольклоре. Так, ворота той части Александро-Невской лавры, возле которых погребены М. И. Глинка, А. Н. Серов, М. П. Мусоргский и другие композиторы, известны под названием: «Музыкальные ворота».
В 1716 году на территории лавры была возведена церковь во имя Святого Праведника Лазаря. По преданию, она была построена по повелению Петра I над прахом его любимой сестры Натальи Алексеевны, умершей в том году и погребенной на этом месте. Впоследствии тело царевны было перенесено в Благовещенскую церковь.
В 1801 году в Благовещенской церкви был погребен Александр Васильевич Суворов. На могиле полководца лежит традиционная мраморная плита. В изголовье, на высоком цилиндрическом постаменте, – бюст генералиссимуса, выполненный скульптором В. И. Демут-Малиновским. На плите надпись, по преданию, сочиненная самим Суворовым: «Здесь лежит Суворов». Перед смертью, утверждает предание, Суворов захотел увидеть поэта Державина. Смеясь, он спросил его: «Ну, какую же ты напишешь мне эпитафию?» – «По-моему, – отвечал поэт, сочинивший на своем веку не одну надгробную надпись, – слов много не нужно: „Тут лежит Суворов!“» – «Помилуй Бог, как хорошо», – в восторге ответил Александр Васильевич.
Лазаревское кладбище хранит легенду о тридцатилетнем майоре лейб-гвардии Семеновского полка Карле Иоганне Христиане Рейсиге, который стал героем петербургского городского фольклора после неожиданной смерти, постигшей его во время дежурства в Зимнем дворце. Согласно молниеносно распространившейся по городу легенде, молодой человек случайно заснул на посту. Проходивший мимо Николай I невольно разбудил незадачливого гвардейца. Мгновенно очнувшись и увидев склонившегося над ним императора, офицер тут же умер от разрыва сердца.
Действительные обстоятельства смерти молодого человека неизвестны, но именно так, спящим в полной парадной офицерской форме на крышке саркофага изобразил его скульптор А. И. Штрейхенберг. Памятник выполнен в 1840 году. Он был установлен над могилой Рейсига на Волковском лютеранском кладбище, где тот был похоронен. Но, учитывая несомненные художественные достоинства надгробия, создание которого пришлось на время наивысшего расцвета монументального литья в России, памятник Рейсигу в 1930-х годах, при организации Музея городской скульптуры, перенесли на Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры, где он украсил собою собрание мемориальных сооружений старого Петербурга.

Первое общественное кладбище на Охте возникло в 1727 году и называлось «Георгиевским», по церкви Георгия Победоносца, построенной несколько позже и снесенной в 1930-х годах. «Большеохтинским» оно стало называться только в конце XVIII века. На кладбище хоронили представителей аристократических фамилий, богатых купцов и вообще состоятельных людей: Шуваловых, Строгановых, Мусиных-Пушкиных, Оболенских, Всеволожских, Белосельских-Белозерских, Елисеевых. Некоторые из этих известных фамилий стали основой для просторечных наименований кладбищенских сооружений. В 1929 году на Болыпеохтинском кладбище была взорвана церковь во имя Казанской иконы Божией Матери, построенная на средства купца П. С. Елисеева. В народной памяти она осталась под своим неофициальным названием: «Елисеевская». Еще одна церковь – во имя святителя Николая Чудотворца – известна как «Никоновская». Она строилась на пожертвования богатого купца Г. Г. Никонова.
С Большеохтинским кладбищем связана одна легендарная курьезная история, о которой петербуржцам поведала газета «Родина» в 1898 году. В одном из номеров газеты был обнародован весьма оригинальный образец рекламы того времени. Это была эпитафия, высеченная на православном кресте над одной из кладбищенских могил:
«Здесь лежит жена столяра, который собственноручно соорудил сей монумент. Заказы принимаются… по дешевым ценам».
В текст поминальной надписи был искусно включен точный адрес предприимчивого столяра.
Одно из старейших кладбищ в Петербурге было основано вблизи Волковой Деревни на левом берегу реки Волковки в 1719 году. Кладбище было приписано к Крестовоздвиженской церкви Ямской слободы, которая располагалась на берегу Литовского канала. Через три года на вновь созданном кладбище было выделено место для захоронения лиц лютеранского вероисповедания. Затем появились Старообрядческое и Единоверческие кладбища, вошедшие в единый огромный комплекс под общим названием «Волково», или Волковское кладбище. В народе оно известно как «Волкуша».
Фольклор Волкова кладбища начал складываться уже в XVIII веке. Несмотря на то, что этимология названия кладбища была довольно проста и восходила к названию Волковой Деревни, петербуржцы долго не могли с этим примириться. Они были уверены, что название погоста ведется от волков, «приходивших туда каждую ночь доканчивать» тех, кого не пощадили их же собратья, бросив «с пренебрежением на кладбище, где трупы не зарывались». По другой легенде, «Волковым» кладбище названо по фамилии некоего старообрядца-беспоповца купца Волкова, который будто бы одним из первых получил здесь место для погребения. Само кладбище очень долго называлось просто «Волковым полем». Кстати, «полем», только «Брейтенфельдовым», вероятно, от имени погребенного там первого иностранца, назывался и участок для захоронения иноверцев.
В 1935 году в северо-восточной части Волкова кладбища, где еще в XIX веке традиционно хоронили литераторов и общественных деятелей, был создан музей-некрополь, получивший название «Литераторские мостки». По аналогии с так называемыми Надтрубными мостками – межмогильной дорожкой, ведущей к захоронениям Белинского, Добролюбова, Писарева, Гаршина. Впоследствии здесь же были похоронены члены семьи Ульяновых. В 1949 году над их могилами был воздвигнут мемориал по проекту скульптора М. Г. Манизера и архитектора В. Д. Кирхоглани. С этим мемориалом связан очередной виток мифологии Волкова кладбища.
В начале 1990-х годов в Ленинграде появились первые слухи о якобы предполагавшемся выносе тела Ленина из Мавзолея в Москве и о захоронении его, по одним предположениям – на его родине в Ульяновске, по другим – в Петербурге, на Литераторских мостках. Время от времени страсти подогревались то публикациями демократической прессы, то выступлениями политических лидеров. В пользу петербургского варианта погребения «вождя мирового пролетариата» говорил тот факт, что здесь, на Литераторских мостках Волковского кладбища, похоронена мать Ленина Мария Александровна Ульянова, две его сестры – Анна и Ольга, и муж Анны Ильиничны – Марк Тимофеевич Елизаров.
И вот однажды произошло событие, всполошившее всех верных и бескомпромиссных продолжателей дела Ленина. Накануне очередной годовщины его смерти, 20 января 1992 года, в 11 часов вечера телепрограмма «Вести» со ссылкой будто бы на газету «Совершенно секретно» сообщила, что «этой (! – Н. С.) ночью тело Ленина будет вынесено из Мавзолея в Москве и перевезено в Петербург для перезахоронения рядом с могилой матери». Сенсационная информация подняла с постели бдительных питерских большевиков, которые вместе с любопытными иностранными туристами и жадными до сенсаций журналистами собрались среди ночи на Волковском кладбище. Естественно, ничего скандального не произошло, но все-таки властям пришлось срочно прибыть на кладбище и продемонстрировать журналистам Некрополь, где погребены родственники Ульянова и «где не обнаружилось вырытой для вождя пролетариата могилы».
В 1845 году при Воскресенском Новодевичьем женском монастыре, находившемся на четной стороне Московского проспекта, было открыто Новодевичье кладбище. В XIX веке кладбище считалось одним из самых дорогих, привилегированных и благоустроенных в городе. Над многими захоронениями здесь установлены высокохудожественные надгробия и памятники, имеющие значительную историческую ценность. До сих пор на кладбище сохранились фамильные склепы и целые ансамбли общих родовых участков для погребений. На блатном жаргоне Новодевичье кладбище имеет характерное прозвище «Склепы». В просторечии его еще называют «Врубель». Среди лиц, которые составляли гордость и славу Петербурга XIX столетия и были похоронены на Новодевичьем кладбище, были поэт Н. А. Некрасов, композитор Э. Ф. Направник, архитектор И. Д. Черник, историк М. И. Семевский, адмирал Г. И. Невельский, шахматист М. И. Чигорин, художник М. А. Врубель.
Из несохранившихся сооружений Новодевичьего кладбища надо отметить церковь во имя Божией Матери Всех скорбящих, построенную над могилой полковника Андрея Карамзина, погибшего во время Крымской войны, сына знаменитого историка. Церковь возведена на средства его вдовы Авроры Шернваль. В народе она была известна как «Карамзинская». В 1930-х годах церковь была снесена. В свое время была известна и домовая церковь Божией Матери Афонской при Новодевичьем монастыре. Ее хорошо знали по народным именам: «Утешение» и «Отрада». В свое время одной из самых интересных церквей Новодевичьего кладбища считался надгробный храм Ильи Пророка над могилой известного лесопромышленника и мецената Ильи Феодуловича Громова. Пятиглавая церковь строилась по проекту архитектора Л. Н. Бенуа, а ее дубовый иконостас резал видный петербургский мастер-краснодеревец Н. А. Леонтьев. В народе церковь называлась «Громовской». В 1929 году она была снесена.
Разразившаяся в 1831 году в Петербурге эпидемия холеры неожиданно остро поставила перед городом вопрос о погребении несчастных жертв страшной болезни. Хоронить их на общегородских кладбищах было небезопасно. В будущем они могли вновь стать источником распространения заразы. Было принято решение выделить для погребения умерших от холеры отдельные специальные места. Одним из них стал пустырь между городской свалкой в районе городских боен на Забалканском (ныне Московском) проспекте и деревней Тентелевкой. Первоначально кладбище так и называлось «Тентелевским», но со строительством на нем церкви во имя чудотворца Митрофания оно стало официально называться «Митрофаниевским», хотя в просторечном обиходе для петербуржцев всегда оставалось «Холерным».
Кладбище было небогатым. На нем обретали последний приют обыкновенные мещане, чиновники и прочий рабочий люд. Богатые склепы и церкви, построенные на пожертвования состоятельных людей, были редкостью. Известна только одна церковь, построенная в 1885–1887 годах на деньги купца Кикина. Официально она называлась Церковью во имя Святого Духа и Семи Эфесских отроков, но в народе была известна по имени купца: «Кикинская». Церковь не сохранилась. Она была снесена в 1929 году.
Кладбище ныне не существует, но память о нем сохраняется в названии Митрофаньевского шоссе, идущего от Обводного канала параллельно Московскому проспекту, Малой Митрофаньевской улицы, да в жалобных словах печальной песни из городского фольклора 1920-х годов о событии, случившемся в уголовной жизни тех лет:
Вот сейчас, друзья, расскажу я вам.
Этот случай был в прошлом году.
Как на кладбище Митрофаньевском
Отец дочку зарезал свою.

В 1874 году на территории поселка Парголово было открыто Успенское кладбище, названное так по одноименной церкви, построенной в 1874–1875 годах по проекту архитектора П. Ю. Сюзора. В 1937 году церковь была закрыта, а затем снесена. В 1950 году кладбище переименовали в «Северное». Земли, на которых раскинулось кладбище, в прошлом принадлежали графу А. П. Шувалову. Согласно бытующему преданию, на этом месте еще во время Северной войны предавали земле петровских солдат, погибших в боях со шведами. Сегодня это крупнейшее петербургское кладбище. С советских времен за ним сохранились фольклорные имена: «Северный соцлагерь» и «В объятиях коммунизма».
В марте 1917 года Марсово поле было избрано местом для захоронения погибших во время Февральской революции. Впоследствии здесь же были погребены павшие в октябрьские дни и во время подавления последовавших затем контрреволюционных мятежей. Над могилами погребенных в 1919 году по проекту архитектора Л. В. Руднева был сооружен монументальный комплекс надгробий из блоков красного гранита. По преданию, на изготовление памятника «Борцам революции» были использованы гранитные пилоны и цоколь разобранной во время одного из революционных субботников ограды Собственного сада у западного фасада Зимнего дворца. Правда, одновременно бытует в городе легенда, согласно которой для памятника на Марсовом поле пошли гранитные блоки старинного Сального буяна, стоявшего некогда в створе Лоцманской улицы в Коломне и разобранного еще в 1914 году.

Памятник жертвам революции на Марсовом поле
Появление погоста в самом центре Петербурга, да еще на одной из его главных площадей, вызвало в городе самые противоречивые толки. По старой христианской традиции хоронить вне церковной или кладбищенской ограды не полагалось. А учитывая, что с началом революции и Гражданской войны уровень жизни в Петербурге стремительно покатился вниз и в городе началась обыкновенная разруха, заговорили о том, что очень скоро «Петрополь превратится в некрополь».
Первым, основанным при советской власти кладбищем, стало Пискаревское. Открытое в 1941 году, оно предназначалось для массового захоронения ленинградцев, умерших от голода и погибших во время блокады Ленинграда.
В 1945 году кладбище получило статус мемориального. Всего за время Великой Отечественной войны в братских могилах Пискаревского кладбища было погребено свыше 470 тысяч человек. В 1956 году на кладбище началось сооружение мемориального ансамбля по проекту архитекторов А. В. Васильева, Е. А. Левинсона и скульпторов В. В. Исаевой, Р. К. Таурит и др. Надписи на фризах павильонов и центральной стеле принадлежат поэтам Михаилу Дудину и Ольге Берггольц. Главная мысль мемориала была выражена в коротких, как звуки блокадного метронома, и точных, словно пословицы, словах Ольги Федоровны Берггольц. Они уже давно вошли в золотой фонд ленинградского городского фольклора: «Никто не забыт и ничто не забыто».
Мемориальный комплекс Пискаревского кладбища стал одной из главных святынь Ленинграда. Сложилась народная традиция. После регистрации брака во дворце бракосочетания или районном загсе молодые пары в свадебных платьях и вечерних костюмах приезжают на Пискаревское кладбище, чтобы возложить цветы в память о погибших и умерших в годы блокады ленинградцах. Уходя с кладбища, посетители бросают монетки в бассейн при входе, в знак непременного возвращения в эти места памяти и скорби.
Всемирно известное имя «Пискаревка», как говорят в обиходной речи о Пискаревском кладбище петербуржцы, давно стало нарицательным. На вологодской земле есть кладбище, где похоронены тысячи эвакуированных из Ленинграда и умерших от ран и болезней в Вологде блокадников. Среди местных жителей кладбище известно как «Вологодская Пискаревка». Между тем, пропорция между умершими и остающимися в живых ленинградцами все больше меняется не в пользу последних. С каждым днем блокадников становится все меньше и меньше. В последнее время все чаще в ответ на восклицание: «Ленинградцы!» можно услышать: «Какие ленинградцы?! Все ленинградцы на Пискаревском кладбище лежат».
Одно из самых последних петербургских кладбищ – Южное – было открыто для захоронений в 1971 году. Оно расположено недалеко от Пулковского шоссе, южнее аэропорта «Пулково». В полном соответствии с городской фольклорной традицией официальному названию кладбища сразу же было противопоставлено народное. В протестном словаре шестидесятников оно получило прозвище: «Южный соцлагерь», или «В светлом будущем».
Попытки решить проблему захоронений умерших путем строительства крематориев предпринимались давно. Согласно городским легендам, в крематорий до войны собирались превратить Измайловский Троицкий собор. Первый и пока единственный петербургский крематорий был построен только в 1973 году в районе Пискаревки по проекту архитекторов А. С. Константинова и Д. С. Гольдгора. Памятуя о светлом будущем, которое на протяжении всей жизни советского человека обещалось ему большевиками, крематорий в народе получил соответствующее название: «Комбинат „Огни коммунизма“», или просто «Огни коммунизма».

Успенская церковь на Успенском кладбище. Гравюра 1875 г.
Из пригородных кладбищ старейшим считается Казанское кладбище в городе Пушкине. Оно существует с начала XVIII века. Но среди современных царскоселов живет легенда о том, что кладбище было основано только в конце XVIII века, при императрице Екатерине II. И вот по какому случаю. Будто бы флигель-адъютант Екатерины II А. Д. Ланской, проезжая однажды по этой местности на охоту, испугался неожиданно выскочившего из кустов зайца. Лошадь резко рванула и сбросила его наземь. Вскоре Ланской скончался. Якобы от сильного ушиба. Императрица приказала похоронить его вблизи дворца в собственном садике, а на месте падения своего любимца велела заложить церковь и кладбище. После освящения церкви, возведенной по проекту архитектора Джакомо Кваренги, прах Ланского был перезахоронен вблизи церковной стены. Пыляев, пересказавший предание со слов священника этой церкви отца Иоанна, в примечаниях к книге «Забытое прошлое окрестностей Петербурга» утверждает, что на самом деле фаворит Екатерины умер не от ушиба при падении с лошади, а от «слишком сильного приема секретного лекарства, известного в медицине под названием „Aphrodiesiacum“».
Казанское кладбище хорошо известно петербуржцам. Здесь покоится прах поэта Иннокентия Анненского, писателя-фантаста Александра Беляева, живописца и преподавателя Павла Чистякова, писательницы Ольги Форш и многих других известных общественных и культурных деятелей России, живших в Царском Селе и городе Пушкине.
Широко известно в литературных и художественных кругах Петербурга кладбище в поселке Комарове, где нашла свой последний приют Анна Андреевна Ахматова, скончавшаяся в 1966 году. С тех пор в народе это кладбище называют «Ахматовским», а дорогу к нему – «Не скажу куда» – по элегической строчке из «Приморского сонета», написанного ею в 1958 году. Существует легенда, что первоначально на надгробной плите Анны Ахматовой была изображена символическая тюремная решетка. И только гораздо позже, якобы по указанию сверху, решетка была прикрыта барельефом поэтессы, выполненным скульптором Игнатевым. Недалеко от захоронения Ахматовой на Комаровском кладбище находится могила известного в свое время литературного критика Л. А. Плоткина. Надгробие над его прахом представляет собой три мощных, монументальных, из красного гранита, книжных тома критических трудов Плоткина. При жизни он был одним из самых яростных гонителей Анны Андреевны. Знатоки утверждают, что каменные книги – это именно те три тома пасквилей, которые долгие годы отравляли жизнь великой поэтессы. Они-то в конце концов будто бы и погребли под собой ныне всеми забытого литературного деятеля.
Менее известно Павловское кладбище, хотя и здесь можно встретить имена, достойные упоминания. Так, на Павловском кладбище погребен архитектор А. П. Брюллов. Здесь же нашла свой последний приют первый послевоенный директор Павловского парка и дворца-музея Анна Ивановна Зеленова. Говорят, в последние годы жизни она остро чувствовала неотвратимое приближение смерти. Но умерла неожиданно, прямо на работе. Во время очередного доклада на каком-то совещании вдруг, прямо на середине фразы, вскрикнула и упала. В последние дни ее часто видели у любимого ею павловского паркового сооружения – колонны «Конец света». Иногда она проговаривалась, что хотела бы быть похороненной здесь, на холме, у основания «Колонны». Каким-то образом это дошло до городских властей, которые постарались довести до сведения Анны Ивановны, что-де парк не мемориальное кладбище и что подобные мысли даже среди очень близких людей высказывать вслух, по меньшей мере, неприлично.
Анна Ивановна Зеленова была скромно похоронена на городском кладбище Павловска. Однако друзья, как рассказывает легенда, не забыли о последнем желании их многолетнего директора. Вскоре над могилой Зеленовой был установлен памятник, повторивший в миниатюре известную парковую колонну «Конец света».
Особого внимания городского фольклора удостоены и некоторые отдельные захоронения в Петербурге. 16 апреля 1813 года на одной из военных дорог в Силезии неожиданно скончался Михаил Илларионович Кутузов. Тело полководца набальзамировали, перевезли в Петербург и торжественно захоронили в Казанском соборе, а часть останков, извлеченных при бальзамировании, запаяли в цинковый гробик и погребли в трех километрах от Бунцлау на кладбище Тиллендорф. Впоследствии на этом месте был установлен памятник. Вероятно, тогда и родилась легенда, которая вот уже более двух столетий поддерживается довольно солидными источниками. Согласно ей, в Петербурге в Казанском соборе покоится только тело великого полководца, а сердце, во исполнение последней воли фельдмаршала, осталось с его солдатами и захоронено на кладбище Тиллендорф. «Дабы видели солдаты – сыны Родины, что сердцем он остался с ними», – будто бы сказал, умирая, Кутузов. Легенда со временем приобрела статус исторического факта и даже попала на страницы Большой советской энциклопедии.
Между тем еще в 1933 году специальная комиссия произвела вскрытие могилы Кутузова в Казанском соборе. Был составлен акт, где сказано, что «вскрыт склеп, в котором захоронен Кутузов… слева в головах обнаружена серебряная банка, в которой находится набальзамированное сердце».
Тогда появилась еще одна легенда. Да, утверждала она, сердце Кутузова действительно было захоронено в Бунцлау, но церковь отказалась принимать участие в погребении тела без сердца, и, по повелению Александра I, сердце полководца было извлечено из могилы в Силезии и перевезено в Петербург.
Согласно энциклопедическим словарям, поколением считается время, равное приблизительно чуть менее 30 годам, что соответствует промежутку между рождением отца и сына или матери и дочери. Если это так, то, как ни считай, из примерно 200 поколений людей, живших на земле от сотворения мира по версии Библии, около 11 поколений имеют прямое отношение к Петербургу. Именно столько поколений прошло сквозь триста лет его существования. Чуть более 3 из них являются нашими современниками и живут в сегодняшнем Петербурге. Это, как выражаются ученые, родственники одной ступени родства: родители, дети, внуки, иногда – правнуки. Но ведь и те восемь поколений горожан, которые покоятся на петербургских погостах, тоже наши с вами родственники. И все они имеют право на память. А то, что их гораздо больше «там», чем «здесь», так об этом со знанием дела говорили еще древние римляне, не случайно возводя «любовь к отеческим гробам» в высшую степень человеческих добродетелей.

@темы: Библиотека Вампира с Хайгейта, Ваши пальцы пахнут ладаном (поэзия, отрывки из романов, рассказы), исчезнувшие кладбища, кладбища Санкт-Петербурга